The Astonishment of Being: Prometheus and the Persistence of Light

Merab Mamardashvili, in his introductory lectures on philosophy delivered in 1979–1980 at VGIK, the leading film and theater institute in Moscow, said: “Philosophy begins with wonder, and this is a genuine wonder not at the absence of things—there is no justice, no peace, no love, no honor, no conscience, and so on—that is not what the philosopher wonders at. The philosopher wonders that anything at all exists. It is astonishing that there is honor: somewhere, at some time, in someone, there is conscience. <...> It is astonishing that there is something—by which we mean order, something ordered—when there ought to be chaos.”

This approaching, hopeless chaos of “unastonishing” times is felt most acutely by artists and poets. Their ideas have often been interpreted as premonitions of the catastrophes of the twentieth century. Today, there is again a growing sense that we stand on the threshold of another global catastrophe. In testimonies from different eras, we repeatedly encounter the feeling that people have ceased striving toward the best within themselves, that they have lost hope—the very hope that, according to myth, remained at the bottom of Pandora’s box.
And yet, despite the gathering darkness, there are those who continue, against all odds, to carry light through their creative work. They are like Prometheus, who brought fire to humanity. This image—the god, the titan—has been reinterpreted time and again in literature, music, and visual art, from antiquity to the present day.

The myth is well known: Prometheus creates humankind out of clay (in some versions, with the participation of Athena). Moved by his creation, he begins to care for it and eventually steals fire from Olympus, teaching humans how to use it—thus giving impetus to the development of human civilization. For this, he incurs the wrath of the gods: he is chained to the rocks of the Caucasus, and each day an eagle comes to devour his liver, which grows back again overnight. This continues until Heracles sets him free.

This myth exists in many variations. Let us consider several less obvious interpretations that can be read as premonitions or calls to a renewed humanity. In the fourteenth century, at the turning point between the medieval and the emerging European worldview, when the individual begins to acutely experience “his personality, his subjectivity, his creativity”, Boccaccio offers his own interpretation. In his version, Prometheus brings not merely fire, but an animating principle that transforms the clay figure into a fully realized human being. He is not punished by the gods, but rather withdraws voluntarily to the Caucasus as a hermit. The eagle that tears at his liver becomes a symbol of the “lofty thoughts that torment the thinking person” (in A. Losev’s interpretation), one who has chosen the path of wisdom.

It is noteworthy that even Soviet ideology, despite its declared rejection of the transcendent, in some measure turned to the myth of Prometheus as a symbol of progress, knowledge, and the transformative power of labor. In 1904, Paul Lafargue, a student of Karl Marx, in his essay “The Myth of Prometheus,” interpreted the titan’s gift as the restoration of lost human values. Prometheus returns to humanity not only fire, but also notions of dignity, power, and honor, linking them to the idea of an original collective equality. Although such socio-philosophical interpretations were not directly adopted within Soviet ideology, the figure of Prometheus remained relevant as a metaphor for enlightenment, technological progress, and human creative energy. In certain cultural and philosophical readings, he also appears as a figure who withdraws into the mountains of the Caucasus for contemplation and self-perfection—a motif that can be associated with broader ideas of scientific striving and the conquest of space in twentieth-century culture.

Thus, the myth of Prometheus, having endured epochs of skepticism and nihilism, has remained in cultural memory—including in the geographical “site” of his punishment—as an image that continually returns humanity to questions of light, knowledge, and inner dignity.


Flame: Nina Gamsachurdia and the Alchemy of Light

Nina Gamsachurdia was born and raised in Tbilisi, Georgia—a country where, according to legend, Prometheus was chained to the mountains of the Caucasus, most probably Mount Kazbek. Since 1993, Nina has lived in Switzerland, becoming a bridge between two mountainous regions.

For her solo exhibition, Nina presents a new series of works titled “Flame”, dedicated to the energy of physical and metaphysical fire. Visible light, as the “primary reality of the idea” in inert matter, is the “first principle of beauty in nature.” Ancient science intuited, and modern science has confirmed, as the Russian philosopher Vladimir Solovyov emphasized, that “organic life is a transformation of light.” Here, light appears as a physical expression of “all-unity,” which in the inorganic world is most fully realized—on an aesthetic level—in the beauty of the starry sky.
From the very beginning of her artistic practice, Nina has been preoccupied with the question of how to depict the unrepresentable—much like the early Christians. How can one portray life energy, pneuma, the radiant Tabor light, the Holy Spirit? Her artistic inquiry focuses on capturing both the movement of physical fire and the transformation through which energy sets material elements into motion.

Material is a crucial component of her exploration. Like an alchemist, for three decades, Nina has studied how light refracts within pigment granules and gold, how elements coexist, testing and refining techniques that date back to the Middle Ages. This reverence for archaic materials, along with the awareness that each unit is part of a whole, lends her works a sense of wholeness, continuity, and timelessness.

The Flame series is created using natural minerals: red—jasper and cinnabar—and blue—lazurite and lapis lazuli. Why blue? According to the laws of physics, blue flame occurs at extremely high temperatures, nearly unattainable under ordinary earthly conditions. Accordingly, the hottest stars in the sky are blue.

Music plays a significant role in Nina’s artistic universe. In this series, one can sense references to Scriabin’s complex and multilayered work Prometheus, as well as to the concept of duende—a heightened state of emotional intensity and authenticity, especially associated with flamenco. Nina’s fire does not destroy but transforms: it captivates, elevates, and dissolves form only to open the way for new life.

In the tradition of medieval masters, Nina does not sign her works, seeing herself rather as a mediator in the act of creation. Alexei Losev described true art in similar terms: the artistic form should have no external author; it is experienced as self-generating, self-determined, and independent.


Why does humanity repeatedly return to antiquity? Perhaps in search of lost balance and humanism. When the world becomes overly technological or dogmatic, there arises a desire to return to the idea of harmony between spirit and body. According to Losev, in ancient culture the individual does not possess the absolute significance it acquires in modern European thought; rather, it is grounded in a principle of objectivism. And so, in moments of approaching chaos, one lifts one’s gaze to the sky—perhaps to discern there the moon of Saturn named Prometheus—and, in contemplating the cosmos, to perceive the inseparable bond between chaos and order. For, as Losev wrote, it is impossible to detach either from the dark, unconscious depths of chaos that generate this radiant imagery, or from the conscious measure, order, and harmony without which chaos itself would remain either unknowable or unproductive.

Staunen vor dem Sein: Prometheus und die Unauslöschlichkeit des Lichts

Merab Mamardaschwili sagte in seinen einführenden Vorlesungen zur Philosophie, die er 1979–1980 am VGIK, dem führenden Film- und Theaterinstitut in Moskau, hielt: „Die Philosophie beginnt mit dem Staunen, und dieses Staunen richtet sich nicht darauf, dass etwas fehlt – dass es keine Gerechtigkeit, keinen Frieden, keine Liebe, keine Ehre, kein Gewissen gibt und so weiter –, darüber staunt der Philosoph nicht. Der Philosoph staunt darüber, dass überhaupt etwas gibt. Es ist erstaunlich, dass es die Würde gibt: irgendwo, irgendwann, bei irgendjemandem gibt es Gewissen. <…> Erstaunlich ist, dass es Etwas gibt – gemeint ist die Ordnung, etwas Geordnetes, wo eigentlich das Chaos sein müsste.“

Dieses heraufziehende, hoffnungslose Chaos „staunloser“ Zeiten wird am schärfsten von Künstlern und Dichtern wahrgenommen. Ihre Ideen wurden später nicht selten als Vorahnungen der Katastrophen des 20. Jahrhunderts interpretiert. Heute entsteht nicht selten der Eindruck, als stünden wir erneut an der Schwelle einer globalen Katastrophe. In den Zeugnissen der Zeitgenossen verschiedener Epochen klingt immer wieder das Gefühl an, dass die Menschen aufgehört haben, nach dem Besseren in sich selbst zu streben, dass sie die Hoffnung verloren haben – jene Hoffnung, die der Mythos zufolge am Boden der Büchse der Pandora zurückblieb. Doch trotz der sich verdichtenden Dunkelheit erscheinen immer wieder Menschen, die entgegen allem weiterhin Licht durch ihr Schaffen tragen. Sie gleichen Prometheus, der den Menschen das Feuer brachte. Dieses Bild des Gottes, des Titanen, wurde von der Antike bis in die Gegenwart in Literatur, Musik und bildender Kunst immer wieder neu gedeutet.

Der Mythos ist bekannt: Prometheus erschafft den Menschen aus Lehm (in manchen Versionen unter Mitwirkung von Athene). Von seinem Geschöpf ergriffen, beginnt er, es zu beschützen, und stiehlt schließlich das Feuer vom Olymp, um die Menschen dessen Gebrauch zu lehren – und gibt damit den Impuls zur Entwicklung der menschlichen Zivilisation. Dafür zieht er den Zorn der Götter auf sich: Er wird an die Felsen des Kaukasus gekettet, und täglich kommt ein Adler, der seine Leber frisst, die über Nacht wieder nachwächst. So geht es weiter, bis Herakles ihn befreit.

Dieser Mythos existiert in zahlreichen Varianten. Wenden wir uns einigen weniger offensichtlichen Deutungen zu, die sich als Vorahnung oder Aufruf an den sich erneuernden Menschen lesen lassen. Im 14. Jahrhundert, an der Schwelle vom mittelalterlichen zum neuen europäischen Bewusstsein, als der Mensch beginnt, „seine Persönlichkeit, sein Subjekt, seine schöpferische Kraft“ (A. Losev) zu empfinden, bietet Giovanni Boccaccio eine eigene Interpretation. In seiner Lesart bringt Prometheus nicht nur das Feuer, sondern ein belebendes Prinzip, das den aus Lehm geschaffenen Menschen erst vollkommen macht. Dabei wird er nicht von den Göttern bestraft, sondern zieht sich freiwillig als Einsiedler in den Kaukasus zurück. Der Adler, der seine Leber zerreißt, wird als Sinnbild „hoher Gedanken“ gedeutet, die den denkenden Menschen quälen.

Bemerkenswert ist, dass selbst die sowjetische Ideologie, trotz ihres erklärten Verzichts auf alles Transzendente, in gewisser Weise auf den Prometheus-Mythos zurückgriff – als Symbol für Fortschritt, Wissen und die schöpferische Kraft der Arbeit. 1904 deutete Paul Lafargue in seinem Text „Der Mythos von Prometheus“ die Gabe des Titanen als Wiedergewinnung verlorener menschlicher Werte. Prometheus bringt den Menschen nicht nur das Feuer zurück, sondern auch Vorstellungen von Würde, Macht und Ehre, verbunden mit der Idee einer ursprünglichen kollektiven Gleichheit. Auch wenn solche sozialphilosophischen Deutungen keinen direkten Eingang in die sowjetische Ideologie fanden, blieb die Figur des Prometheus als Metapher für Aufklärung, technischen Fortschritt und schöpferische Energie präsent. In manchen kulturellen und philosophischen Lesarten erscheint er zudem als eine Gestalt, die sich in die Berge des Kaukasus zurückzieht, um sich der Kontemplation und Erkenntnis zu widmen – ein Motiv, das sich mit breiteren Vorstellungen von wissenschaftlichem Streben und der Eroberung des Kosmos im 20. Jahrhundert verbinden lässt.

So hat der Mythos von Prometheus, indem er Epochen des Skeptizismus und Nihilismus überdauerte, seinen Platz im kulturellen Gedächtnis bewahrt – auch an der geografischen „Stätte“ seiner Bestrafung – als ein Bild, das den Menschen immer wieder auf die Fragen nach Licht, Wissen und innerer Würde zurückführt.


Die Flamme: Nina Gamsachurdia und die Alchemie des Lichts

Nina Gamsachurdia wurde in Tiflis, Georgien, geboren und ist dort aufgewachsen – in einem Land, in dem der Überlieferung zufolge Prometheus an die Berge des Kaukasus, unter anderem an den Kazbek, gekettet war. Seit 1992 lebt sie in der Schweiz und bildet eine Art Brücke zwischen zwei Gebirgsregionen.

Für ihre Einzelausstellung präsentiert Nina die neue Werkserie „Flame“, die der Energie des physischen und metaphysischen Feuers gewidmet ist. Das sichtbare Licht als „primäre Realität der Idee“ in der trägen Materie gilt als „erster Ursprung der Schönheit in der Natur“. Bereits die antike Wissenschaft ahnte, und die moderne bestätigte – so betont der russische Philosoph Wladimir Solowjow –, dass „organisches Leben eine Verwandlung des Lichts ist“. Licht erscheint hier als physischer Ausdruck der „All-Einheit“, die sich im anorganischen Bereich – auf ästhetischer Ebene – besonders in der Schönheit des Sternenhimmels offenbart.

Von Beginn ihres künstlerischen Schaffens an beschäftigte Nina die Frage, wie das Undarstellbare dargestellt werden kann – ähnlich wie es die frühen Christen versuchten. Wie lässt sich die Lebensenergie, die Pneuma, das ungeschaffene Taborlicht, der Heilige Geist darstellen? Ihr künstlerischer Ansatz kreist um den Versuch, sowohl die Bewegung des physischen Feuers einzufangen als auch jene Transformation sichtbar zu machen, in der die Energie materielle Elemente in Bewegung versetzt.

Das Material ist ein zentraler Bestandteil dieser Suche. Wie eine Alchemistin erforscht Nina seit drei Jahrzehnten, wie sich Licht in Pigmentkörnern und Gold bricht, wie Elemente miteinander interagieren, und entwickelt Techniken weiter, die bis ins Mittelalter zurückgehen. Der Respekt vor archaischen Materialien und das Bewusstsein, dass jede Einheit Teil eines Ganzen ist, verleihen ihren Arbeiten eine besondere Geschlossenheit und Zeitlosigkeit.

Die Serie „Flame“ entsteht unter Verwendung natürlicher Mineralien: wie roter – Jaspis und Zinnober – oder blauer – Lasurit und Lapislazuli. Warum Blau? Nach den Gesetzen der Physik entsteht blaues Feuer bei extrem hohen Temperaturen, die unter gewöhnlichen Bedingungen kaum erreichbar sind. Daher sind die heißesten Sterne am Himmel blau.

Musik spielt in Ninas künstlerischem Universum eine besondere Rolle. In dieser Serie lassen sich Bezüge zu Alexander Skrjabins komplexem Werk „Prometheus“ erkennen, ebenso wie zum Phänomen des Duende – jenem intensiven Ausdruck emotionaler Tiefe, der insbesondere im Flamenco präsent ist. Ninas Feuer verbrennt nicht, sondern verwandelt: Es ergreift, erhebt und zerstört die Form nur, um den Weg für neues Leben zu öffnen.

In der Tradition mittelalterlicher Meister signiert Nina ihre Werke nicht und versteht sich eher als Vermittlerin im schöpferischen Akt. Alexei Losev beschrieb wahre Kunst in ähnlicher Weise: Die künstlerische Form habe keinen äußeren Autor, sondern erscheine als sich selbst hervorbringend, selbstbegründet und unabhängig.


Warum kehrt die Menschheit immer wieder zur Antike zurück? Vielleicht auf der Suche nach verlorenem Gleichgewicht und Humanismus. Wenn die Welt zu technologisch oder zu dogmatisch wird, entsteht das Bedürfnis, zur Idee einer Harmonie von Geist und Körper zurückzukehren. Für Losev besitzt die Persönlichkeit in der antiken Kultur keine absolute Bedeutung wie in der neuzeitlichen, sondern gründet auf einem Prinzip des Objektivismus. Und so richtet der Mensch in Zeiten heraufziehenden Chaos den Blick zum Himmel – vielleicht, um dort den Saturnmond Prometheus zu erkennen – und im Anblick des Kosmos die unauflösliche Verbindung von Chaos und Ordnung zu erfahren. Denn, wie Losev schrieb, "es gibt keinen Ausweg aus der Dunkelheit der unbewussten Tiefen des Chaos, die all diese strahlenden, sonnigen Bilder hervorbringt, oder aus der bewussten Regelmäßigkeit, Ordnung und Harmonie, ohne die das Chaos selbst entweder völlig unerkannt oder unfruchtbar bliebe."

Изумление перед бытием: Прометей и неугасимость света

Мераб Мамардашвили во вводных лекциях по философии, которые он читал в 1979–1980 гг. во ВГИКе, ведущем театральном институте Москвы, говорил: «Философия начинается с удивления, и это есть настоящее удивление не тому, что чего-то нет — нет справедливости, нет мира, нет любви, нет чести, нет совести и так далее, — не этому удивляется философ. Философ удивляется тому, что вообще что-то есть. Вот удивительно, что есть честь: где-то, хоть когда-то, хоть у кого-то есть совесть. <...> Удивительно, что есть нечто — под которым понимается порядок, нечто упорядоченное, а ведь должен быть хаос».

Этот надвигающийся, безнадежный хаос «безудивительных» времен острее всего чувствуют художники и поэты. Их идеи позже нередко интерпретировались как предчувствие катастроф XX век. Сегодня нередко возникает ощущение, будто мы стоим на пороге новой глобальной катастрофы. В свидетельствах современников разных эпох вновь и вновь звучит чувство, что люди перестают стремиться к лучшему в себе, теряют надежду — ту самую, что, по мифу, осталась на дне ящика Пандоры. Но, несмотря на всю сгущающуюся тьму, появляются те, кто вопреки всему продолжает нести свет через свое творчество. Они подобны Прометею, принесшему людям огонь. Этот образ — бога, титана — многократно переосмысливался в литературе, музыке и визуальном искусстве: от античности до наших дней.

Нам хорошо известен сюжет о демиурге: Прометей создаёт человека из глины (в некоторых версиях — при участии Афины). Проникшись к своему творению, Прометей начинает его опекать и, в конце концов, похищает огонь с Олимпа, обучая людей пользоваться им — тем самым давая импульс развитию человеческой цивилизации. За это он навлекает на себя гнев богов: его приковывают к скалам Кавказа, и каждый день орел клюет его печень, которая за ночь вновь отрастает. Так продолжается до тех пор, пока Геракл не освобождает его.

Этот миф существует во множестве вариаций. Остановимся на нескольких менее очевидных интерпретациях, которые можно прочитать как предчувствие или призыв к возрождающемуся человеку. В XIV веке, на переломе от средневекового сознания к новому европейскому, когда человек начинает остро ощущать «свою личность, свой субъект, свое творчество», Боккаччо предлагает собственное прочтение. В его версии Прометей приносит не просто огонь, а одухотворяющее начало, превращающее глиняное существо в полноценного человека. При этом он не подвергается наказанию богов (которые, по Боккаччо, не могут гневаться на людей), а добровольно удаляется на Кавказ как отшельник. Орел же, терзающий его печень, символизирует «высокие помыслы, которые мучают мыслящего человека» (А. Лосев), избравшего путь мудрости.

Любопытно, что даже советская идеология, несмотря на декларируемое отрицание всего трансцендентного, в определённой мере обращалась к мифу о Прометее как к символу прогресса, знания и преобразующей силы труда. В 1904 году Поль Лафарг, ученик Карла Маркса, в статье «Миф о Прометее» интерпретирует дар титана как возвращение утраченных человеческих ценностей. Прометей возвращает людям не только огонь, но и представления о достоинстве, власти и чести, связывая их с идеей первобытно-коллективного равенства. Хотя эти социально-философские интерпретации не получили прямого воплощения в советской идеологии, сам образ Прометея оказался востребован как метафора просвещения, технического прогресса и созидательной энергии человека. В ряде культурных и философских прочтений он также предстает как фигура, удаляющаяся в горы Кавказа ради самосовершенствования и созерцания — мотив, который можно сопоставить с более широкими представлениями о познании, научном устремлении и покорении космоса в культуре XX века.

Так миф о Прометее, пережив эпохи скепсиса и нигилизма, сохранился в культурной памяти — в том числе на географической «родине» его наказания — как образ, вновь и вновь возвращающий человека к вопросу о свете, знании и внутреннем достоинстве.


Die Flamme: Nina Gamsachurdia und die Alchemie des Lichts

Нина Гамсахурдия родилась и выросла в Тбилиси, в Грузии — стране, где, по преданию, был заточён Прометей, прикованный к горам Кавказа, возможно вершине Казбеги. С 1993 года Нина живёт в Швейцарии, становясь своеобразным мостом между двумя горными мирами.

Для своей соло-выставки Нина представляет новую серию работ «Flame», посвящённую энергии физического и метафизического огня. Видимый свет как «первичная реальность идеи» в косном веществе является «первым началом красоты в природе». Ещё древняя наука предчувствовала, а современная — подтвердила, как подчёркивает русский философ В. Соловьёв, что «органическая жизнь есть превращение света». Свет выступает здесь физическим выражением «мирового всеединства», которое в неорганическом мире наиболее полно раскрывается — на эстетическом уровне — в красоте звёздного неба.

С самого начала своего творческого пути Нину занимал вопрос: как изобразить неизобразимое — подобно тому, как его решали первые христиане. Как передать жизненную энергию, пневму, фаворский свет, Святой Дух? Её художественный поиск сосредоточен на попытке одновременно уловить движение физического огня и показать ту трансформацию, в которой энергия приводит в движение материю.

Материал становится важнейшей частью этого поиска. Подобно алхимику, на протяжении трёх десятилетий Нина исследует, как преломляется свет в гранулах пигментов и золоте, как взаимодействуют элементы, тестирует и совершенствует техники, уходящие корнями в Средневековье. Уважение к архаическому материалу и осознание того, что каждая единица — часть целого, придают её работам ощущение цельности, укоренённости и внеисторичности.

Серия «Flame» выполнена с использованием натуральных минералов: красных — яшмы и киновари, и синих — лазурита и лапис-лазури. Возникает вопрос: почему синий? Согласно законам физики, синий огонь возникает при крайне высоких температурах, практически недостижимо в обычных условиях. Поэтому самые горячие звёзды на небосклоне — именно синие.

Музыка занимает особое место в художественном мире Нины. В этой серии можно уловить отсылки к сложному и многослойному произведению Скрябина «Прометей», а также к феномену дуэнде — особому состоянию предельной эмоциональной выразительности, присущему, в частности, фламенко. Огонь Нины — это огонь, который не уничтожает, а преображает: он захватывает, возвышает и разрушает форму лишь для того, чтобы открыть возможность новой жизни.

В традиции средневековых мастеров Нина не подписывает свои работы, воспринимая себя скорее как посредника в акте творчества. Алексей Лосев именно так определял подлинное искусство: художественная форма не должна иметь внешнего автора — она переживается как самотворящаяся, самодостаточная и независимая.



Почему человечество вновь и вновь обращается к античности? Вероятно, в поисках утраченного равновесия и гуманизма. Когда мир становится чрезмерно технологичным или догматичным, возникает стремление вернуться к идее гармонии духа и тела. По Лосеву, античная культура не абсолютизирует личность, как это делает Новое время, а строится на принципе объективизма. И потому в моменты надвигающегося хаоса человек поднимает взгляд к небу — возможно, чтобы различить там спутник Сатурна, названный в честь Прометея, — и, созерцая космос, ощутить неразрывную связь между хаосом и гармонией. Ведь, как писал Лосев, “нет возможности отвлечься ни от темны бессознательных глубин хаоса, творящего всю эту блестящую, солнечную образность, ни от сознательной мерности, упорядоченности и гармонии, без котороый самый хаос остался бы или совсес непознанным или неплодотворным”.